Мне кажется, что язычники древности были в чём-то прагматичнее, рассудительнее, поэтому многие исторчиеские вещи объясняются не приписыванием им больных фантазий современности, а наоборот преодолением сегодняшнего идеологическо-мифологического марева, чтобы можно было понять их ход мысли.
Несложные сами по себе рассуждения, которые в современном мире сложно самостоятельно изобрести:
Есть ли я? Есть, потому что я могу сомневаться во всём, кроме собственного сомнения, которое обнаруживает, что кто-то сейчас это сомнение производит. А если есть я, то есть и не я. И если я есть тут, то меня нет там. Если я есть сейчас, то меня нет тогда. Из чего можно умозаключить, что на том свете нет этого, как на этом нет того. Умершие люди не существуют здесь и сейчас, но где бы они не «существовали», я точно знаю, что меня с ними нет так же, как их со мной.
Получается, чем бы не оказался тот свет, он не полон без этого, как и этот без того. И поэтому там можно подозревать те же проблемы и решения, что и на этом свете. Потому что фундаментальные условия существования у нас одинаковые, поэтому есть основания предпологать и формы существования одинаковые, а следовательно и закономерности этих форм. По крайней мере даже если они разные во всём — они одинаковы в нехватке друг друга одинаковым образом.
Из всего этого вдруг вырисовывается логика язычников, например, Древнего Египта, их отношение к потустороннему и посюстороннему, и особенное отношение к имени.
Сейчас у нас есть стойкий шаблон, что человеком рождаются. Это себя обнажает, например, когда заходят разговоры про аборты. Так как оказывается, что у многих людей отсутствует представление о взрослении человека: то, что родилось — уже обладает всем врождённым набором качеств, и взросление это предопределённый процесс, протекающий сам собой.
Для древних же вероятно было заметно, что это не совсем так. Они могли чаще нас видеть, к чему приводит брошенность младенца на произвол судьбы. Даже если он как-то выживет, он не будет даже ходить на двух ногах. Ибо всему его надо научить, передать культуру. А культура состоит из имён. Имя человека — это то, что после рождения с усилием начинает воздействовать на младенца формируя его нутро. Без имени человек не станет человеком.
По русским народным поверьям: кого называешь — того призываешь. Поэтому, например, медведя постоянно переименовывали, пытаясь его обмануть. Имя это взывание к сущему, оно овеществляет то, что названо, делает зов вестью и вещью. Русские однокоренные слова «весть/вещь» — это аналог латинскому «res», от которого происходит слово «реальность» и «республика» (и возможно родственное слову «речь»). Русское вече было аналогом римской res-publica — общим делом, общественным договором, порождающим жизненный мир.
На присвоение имени родившемуся младенцу можно посмотреть как на социальную практику вызволения человека с того света путём его разнообразного многократного окликивания. Это проливает свет на то, зачем люди стремились оставить после себя имя, зачем поминали умерших, зачем причитали на похоронах. Это надежда, что сработавшее однажды — сработает ещё раз, и человека снова можно вызволить из небытия многократным зовом…