Любое высказывание в скрытом виде содержит фон, на котором оно становится возможным. Часто в повествовании наложены друг на друга разные описательные системы, у которых разное происхождение или разные центры тяжести. Их центры можно нащупать через понятия выступающие как бы симптомами, синонимически, метонимически или метафорически обыгрывающими одно и то же. Например, глубина смысла , но возвышенность идей . Глубина и возвышенность, как тёплое и мягкое — из разных моделей. Но их применение стремится выразить нечто общее, поэтому можно бесшовно переходить от одной к другой употребляя их в рамках одного высказывания. Но всё же это разные модели.
В понятиях гения и духа, в разделении на творческие профессии и остальные, на умственный труд и физический — во всем этом прослеживается мировоззренческое единство. Из него же проистекают и разговоры о свободе воли. За всем этим скрывается представление о субъекте как неведомо откуда возникающей вспышке жизни, внезапной пульсации духа, генерирующей какой-то свет разума.
Состыковка свободы выбора со свободой воли лишь риторическая, как рифма, но по сути свобода выбора это изнанка свободы воли, это смещение фокуса описания с воли действующего лица на структуру пространства, разлинованность которого формирует ему возможности. Они могут дополнять друг друга, но если доводить логику переноса внимания до какого-то предела, то это разные темы.
Свобода выбора фокусируется на скованности воли обстоятельствами. Обуславливающая саму возможность существования некого действующего лица структура среды затмевает вопрос его свободы, делает его просто незаметным, исчезающим на фоне огромности и сложности самого пространства задающего рамки выбора: быть или не быть в том числе и какой-то там воле.
Свобода воли наоборот подразумевает некую душу, некого гения-творца, который по принципу «нет у бога других рук, кроме человеческих» создаёт вместо бога мир из ничего, тем самым умаляя до «ничего» само пространство возможностей что-то сотворить, оставляя без внимания всю палитру вопросов о структуре этого пространства, об обусловленности им воли творца.
Сдвигая «ползунок» баланса на градиенте между двумя этими моделями можно получить либо разговоры о свободе воли человека-творца, в котором пылает искра божия во мраке пустоты; либо сводить человека до вещи, уравнивая его с любыми другими формами агентности.