Многие научные позиции носят политический идеологический смысл.
Например, как бы вообще, гипотеза лингвистической относительности — это не гипотеза, а факт. И доказательств тому тьма. Например, все знают, что поэзия не переводится на другие языки. Потому что в ней форма является основой. Поэтому стихи нельзя не только перевести на другой язык, но и пересказать своими словами — их можно только цитировать. Но проза состоит из тех же форм, только в более разреженном состоянии. Увеличение некой ссылочной дистанции между формой и содержанием позволяет появляться синонимам, а вместе с ними и возможности пересказывать то же самое другими словами. Но только если есть эти слова. Ибо сами же лингвисты утверждают, что не получается перевести на русский три ключевых слова Фердинанда де Соссюра, основателя семиотики: langue, langage, parole. Langue — язык, parole — речь, а langage — непонятно что. Да и в самой лингвистике есть проблема самоназвания, поскольку есть лингвистика, семиотика, стилистика и они слабо совместимы. Даже у науки о языке нет одного названия, потому что есть проблема с переводом слова с языка на язык включая профессиональную междисциплинарность в рамках одного национального языка. Поэтому лингвистическая относительность — это не сомнительная гипотеза, это очевидный факт.
Но с политической точки зрения настаивать на том, что лингвистическая относительность является слабой гипотезой — оправдано. Потому что склонность к неймдроппингу и имитация научной деятельности — это большая проблема энтропии науки, с которой нужно бороться прилагая усилия, сдерживающие распад академической мысли. И это политическое поведение, которое устроено так же как сюсипусичный язык яжматерей, которые ребёнка пугают несуществующей бабайкой дабы добиться от него правильного поведения, актуального на небольшом отрезке его развития, после чего он и сам из этих глупостей вырастет и забудет. Но пока они необходимы.