Харман предлагает называть объектом то, что мы и так называем, например, понятиями/концептами или вещами.
Возможно как раз ценность его ООО в том, что он предлагает исправление имён и сфокусировано направляет наше дребезжащее внимание на объект.
То, что он называет объектом — это некое композиционное равновесие между частями и общим, между материальной причиной и формальной, если выражаться в терминах Аристотеля. С этим же связаны его концепции надрыва и подрыва, когда мы можем декомпозировать объект изнутри или снаружи, сводя всё либо к чрезмерной атомарности его субстрата, либо к чрезмерной обобщённости, лишая его автономности. В обоих случаях превращая объект в подложку для чего-то, как нам кажется, более сущего, но при этом постоянно промахиваясь мимо него, сбивая наводку зума.
Харман считает, что к объекту нет доступа никак иначе, кроме как опосредовано. С этим же связаны его поиски нечеловеческих типов агентности (которые вызывают истерику Дугина). Но это больше похоже на продолжение исторически затяжного недоразумения от недопонимания логики, которую вложил в понятие субъекта ещё Аристотель. И сам по себе Аристотель тут не при чём, всё это можно переизобрести с нуля, ничего не зная про историю философии, ибо всё необходимое заложено в человеческом языке.
Ключевым оказывается обнаружение точки нетождества собственного присутствия, которое забрасывает свою концептуальную проекцию в распахнутую будущность (или, можно сказать, распахивая будущее этим броском), которая и является в результате объектом. И действительно, у него есть композиционный центр тяжести, который легко нарушить надрывом или подрывом, лишая объект свойственного ему центрального статуса в картине отношений с его периферией. Но чувство недоступности сердцевины объекта связано с тем, что он является концептуальным отражением субъекта и поэтому его попыткой заглянуть себе за спину, «лечь в траву сухую и увидеть свои роды».